Школа рисования

Известно, что как Борсо, так и Эрколе отличались большим благочестием. Трудно сказать, было ли это у них показной маской либо выражением глубоких религиозных чувств. Когда Савонарола достиг во Флоренции высшей степени своего могущества, отголоски его реформ очень скоро докатились до Феррары, где проповедники принялись угрожать апокалипсическими бедствиями и призывать народ к посту.

Вот с этим человеком судьба крепко связала Козимо Туру. Он был придворным художником Борсо и его преемника Эрколе и лучшие годы своей жизни только и делал, что выполнял их бесчисленные поручения и заказы: писал портреты членов герцогской семьи, украшал шлемы для победителей турнира в день св. Георгия, золотил коробочки, делал рисунки для шпалер, различных тканей, придворных костюмов, попон, чепраков и сбруй, для катафалка герцога Борсо, привлекать страстностью своих образов, второй — своими смелыми перспективными решениями и столь ценимой Турой жесткостью форм.

Среди членов семьи д'Эсте наиболее близок к гуманистическим кругам был ученик Гварини Лионелло (1441—1450). Придя в 1441 году к власти, он уже на следующий год преобразовал феррарский университет и оказывал всяческую поддержку гуманистическим штудиям и художникам. Сам он читал в подлиннике Юлия Цезаря и латинских поэтов, и по его инициативе в Феррару были приглашены Пизанелло, Якопо Беллини, Рогир ван дер Вейден, Л.-Б. Альберти и Пьеро делла Франческа.

Когда собираются в поход, то неизменно советуются с придворным астрологом, чтобы в день выступления расположение созвездий было бы благоприятным. Когда украшают одежды драгоценными камнями, то обязательно учитывают их скрытый символический смысл. Когда не хватает денег в казне, то начинают дополнительно обирать население, залатывая таким образом прорехи в бюджете. И рядом с этим во многом остававшимся средневековым укладом жизни намечаются и совсем новые тенденции.

Такова была одна линия в развитии итальянского позднеготического искусства. Существовала и другая липия — менее рафинированная, но зато более полнокровная и экспрессивная. Она была связана с довольно широкими кругами, так как готика особенно упорно держалась в народной среде. Здесь она нередко облекалась в гротескные, утрированные формы, призванные выразить беспокойное состояние умов, плебейскую оппозицию, мистические порывы. Это течение было широким и мощным, и в орбиту его притяжения попадали все те мастера, которые оставались в стороне от главного ренессапсного направления и которые с большим трудом вставали на новый путь развития.

Ранее всего разрыв с готической традицией наметился в самом передовом городе Италии — во Флоренции. После Брунеллески, Донателло и Мазаччо возврат к готике был уже невозможен, хотя отдельные ее пережитки держались довольно долго и к концу XV века даже усилились. Иной была судьба готического наследия в Северной Италии. Здесь оно пустило гораздо более глубокие корни, поскольку для этого существовали благоприятные социальные предпосылки. Многочисленные замки феодальной знати не были разгромлены, как в Тоскане, и продолжали оставаться рассадниками рыцарской культуры.

Далеко то время, когда культуру итальянского Возрождения рассматривали как монолитное целое. Чем глубже и детальнее ее изучали за последние десятилетия, тем очевиднее становились ее глубокие внутренние противоречия. Новое мучительно рождалось в борьбе со старым, на каждом шагу давали о себе знать средневековые пережитки, религия по-прежнему играла весьма значительную роль в жизни общества. Вот почему было бы неверно трактовать культуру Возрождения как эпоху, когда полностью победило „аполлоническое" начало, когда не было места ни для каких трагических конфликтов и когда люди только и делали, что наслаждались жизнью и красотами искусства.